Группа «Ундервуд» к 30-летию выпустила альбом «1000 лун». Мы поговорили с Владимиром Ткаченко и Максимом Кучеренко о новых песнях, восприятии космоса, целительной силе музыки и творчестве Булата Окуджавы.

Музыка и поэзия

— Новый альбом «1000 лун» вышел к 30-летию группы, и он прежде всего о любви, от первой до последней песни. Эта тема стала главной для вашего творчества? Почему?

Владимир Ткаченко. А о чем же еще писать в это время? Тема любви приятна и полезна.

Можно было бы сказать, что она беспроигрышна, но это прозвучало бы слишком цинично. Правда состоит в том, что если ты любишь, то лучше об этом написать.

Максим Кучеренко. Это чтобы пыль пустить в глаза наивной части нашей аудитории. Дело в том, что музыка и поэзия ненавидят друг друга. Почему-то никто не хочет этого замечать. Если на одной арене в кольцо прыгают лев и пантера — это значит, что братья Запашные хорошо поработали. Такова работа с песней в современных реалиях. Думаю, что альбом в большей степени об этом.

А тигр и пантера будут-таки в согласии, если они вынуждены пить воду из одной реки, как в сюжете Киплинга. Река же эта — талант авторов. Так что остается завидовать рэперам, которые поэзию с музыкой забанили и занимаются ритмизованной прямой речью.

— На альбоме есть несколько восточных треков. Как вам кажется, выражение «мудрость Востока» правдиво? В чем же эта мудрость заключается?

Владимир Ткаченко. Мудрость не континентальна и не исторична. Она присутствует всегда, во все века и времена и во всех пространствах. Одинокий пингвин, глядя на человека, видит перед собой такого же пингвина, а не человека. В этом его пингвинья мудрость — видеть в чужом своего. Конфуций ему бы поаплодировал. Одной рукой.

Максим Кучеренко. Я думаю, что результат вековой мудрости Востока — это распространенность маркетплейсов в современном мире. Шелковый путь многократно обвил всех нас и превратил в кокон.

Восток снова на игровой карте цивилизации. У Запада нет такого ресурса, чтобы устроить Востоку новые опиумные войны. Они, кстати, начались из-за чая.

— У вас есть трек под названием «Вий». Гоголя считают первым русским автором хорроров в современном понимании. Согласитесь? И сами любите хорроры? Вдруг боялись экранизации советской!

Владимир Ткаченко. Я к хоррорам равнодушен. Исключение составляет Стивен Кинг, да и то в печатном, а не в киноварианте. Никаких экранизаций я не боюсь. Самый страшный фильм, который я видел, назывался, кажется, «Ночные грехи», такой малобюджетный и совсем проходной фильм 1990-х.

Кадр из фильма «Ночные грехи», 1997 г.

Там речь шла о похищении ребенка. Была некая банда, которая дружила с детства. И когда следователи вышли на ее след, они обнаружили любительскую кинопленку 20-тилетней давности. На ней все бандиты были еще детьми, а главарь снимал и отражался в стекле витрины. Но лица его не было видно. Дальше были титры и мне прям стало страшно от этой незаконченности. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что есть, оказывается, вторая серия. Хорроры нужно вовремя заканчивать.

Максим Кучеренко. Мне кажется, что «Житие протопопа Аввакума» и «Черная Курица, или Подземные жители» Погорельского, да и радищевские опусы — в большей степени пионеры этого тренда. Вчера шел по улице Гоголя в Севастополе, увидел вывеску с профилем писателя и подпись: «Гоголь-бургер».

Кадр из фильма «Вий», 1967 г.

Думаю, что сентенции типа «гоголь-спорт» «гоголь-фарма» или «гоголь-шторы» уже не за горами. Вполне возможно, что вместо Гоголя мог быть и Цой, только у последнего есть наследники с авторскими правами, а у бедного Гоголя, говорят, даже череп из гроба украли.

Космос, музыка и Булат Окуджава

— Тема космоса и полетов важна для «Ундервуда»: все мы наизусть знаем «Гагарин, я вас любила» и «Далеко», посвященную полету Юлии Пересильд в космос. О чем эти песни для вас, хотели бы вы сами когда-нибудь побывать в космосе?

Владимир Ткаченко. Это романтическое и даже ироническое отношение к космосу и к космонавтам. Есть авторы, которые относятся к этому серьезно. Но не мы.

Нам скорее важно увидеть не космонавта в человеке, а человека в космонавте. Немного «заземлить» героя (героиню), чтоб увидеть их в привычках, отношениях, привязанностях. В космос меня не особенно тянет. У меня и на Земле дел за гланды.

Максим Кучеренко. Я в самолет проношу обычно две маленькие бутылочки крепкого алкоголя. Дело в том, что у меня в турбулентности, как у слабонервного зумера, случаются панические атаки. А досмотр Роскосмоса, думаю, более строгий, чем службы безопасности столичных аэропортов. Так что шансов нет.

Юлия Пересильд в фильме «Вызов», 2023 г.

Правда, Юля говорила нам, что она телефон на станцию провезла и слушала с него нашу композицию «Ракеты на Марс» вместе с космонавтом Шкаплеровым и режиссером Шипенко — моими земляками.

— Владимир, вы по образованию реаниматолог, а Максим — психиатр. Скажите, пожалуйста, музыка может лечить? Сталкивались ли вы с такими случаями, когда музыка помогала людям (а у нас как раз недавно вышла книга «Музыка как лекарство»).

Владимир Ткаченко. Мне кажется, это зависит от болезни и от музыки. Хуже нет болезни, чем разочарование. И если музыка от этого излечивает, приносит надежду, то почему нет.

Соматические излечения, наверное, тоже возможны, но тут надо подходить серьезнее. Смотреть статистику.

Максим Кучеренко. Шумы природы и человеческая речь для нашего мозга так же важны, как, скажем, свет и параметры атмосферы. По сути, исключение звука приводит к депрессии или, как говорят, сенсорной депривации — она искусственно создается в сурдокамере, в которой ставил рекорды космонавт Герман Титов в периоды предполетных тренировок.

Сам по себе интересен феномен тишины как инструмента изменения сознания, длинные темброёмкие ноты в этой тишине (такие как звуки колокола или «поющей чаши») способны создавать трансово-релаксирующее состояние, так же может работать низкотемповой джаз-басовый рисунок или орган. Но это не более чем эффект от баллона кислорода и ультрафиолетовой лампы. Инсулин, антибиотики, вакцинация, кардиопрепараты — вот что продлевает жизнь человека сегодня вдвое. Музыка — это БАД-адаптоген.

Кадр из фильма «Шкатулка с секретом», 1976 г.

Впрочем, в последние годы мир превратился в блютус-колонку, внутри которой мы живем. Это как мультик про музыкальную шкатулку, который в детстве меня пугал больше, чем фильм «Вий».

 — В разных регионах России вы представили театрально-концертную программу «Полночный троллейбус», посвященную 100-летию со дня рождения Булата Окуджавы, вышел прекрасный альбом «Проект О». Песни Булата Окуджавы актуальны и сегодня?

Владимир Ткаченко. Безусловно. Потому что они не о сиюминутном. Булат Шалвович оперировал вечными истинами и делал это очень умело и органично. Собственно, поэтому они будут актуальны всегда. Не знаю, насколько мы смогли осовременить его песни, но мы хотя бы попробовали.

Максим Кучеренко. Окуджава, Дэвид Боуи, Том Уэйтс, Леонард Коэн — все это, как ни странно, современники. Но умы советских людей занимала в ту пору французская эстрада.

Булат Окуджава на концерте

Высоцкий, имевший записи с оркестром Гараняна, был предприимчивым человеком, Окуджава — нет. Самое ценное, что он оставил в музыкальном плане, — это альбом 1978 года, где его вокально-гитарная атмосфера глубока, как альбомы Коэна и Дилана, и создает «засасывающий эффект», или, как говорят музыкальные продюсеры, «eye-contact».

Диск-гигант 1978 г.

В моей книге «46 минут», которая вышла в прошлом году, есть об этом целый очерк. Поэтому мы поставили цель столкнуть глобальные рок-джазовые решения с песнями мастера. При жизни, да и теперь, самым суровым критиком являлась и является жена поэта — Ольга Владимировна Арцимович. Ей в целом понравилось. Огромное спасибо инициатору проекта — Константину Хабенскому. Он прекрасный креативный продюсер и великолепный партнер по музыкальной сцене.

 О любимых книгах

— «Великий русский читатель, ты все такой же мечтатель» — это строчка из песни «Чужие книги». Расскажите, какие книги любите вы? Какие книги — научно-популярные и художественные — в 2025 году стали лучшими для вас?

Владимир Ткаченко. О! Их довольно много. В уходящем году я попытался закрыть гештальты по образцам мировой литературы, с которыми раньше не сводила меня судьба. Итак: «Дон Кихот», «Белая гвардия», «Доктор Живаго», «Декамерон», «Сердце пармы», «Тысячеликий герой». А также «Кандид» Вольтера, «Мысли» Паскаля и потрясающие рассказы Славы Сэ. В целом так.

Максим Кучеренко. В начале года я прочел очерк Евгения Шварца «Белый волк» — шедевр бытовой описательной психологии. Нигде в мировой литературе я не встречал такого метафизического многовекторного проникновения в человеческий портрет. Это очерк о Корнее Чуковском, которого Шварц и любил, и ненавидел.

В редакции Ленинградского отделения Госиздата. Слева направо: Н.М. Олейников, В.В. Лебедев, З.И. Лилина, С.Я. Маршак, Е.Л. Шварц, Б.С. Житков. Конец 20-х годов

Поэтому я сразу заказал дневники Шварца, которые пил как мед. Там я встречал и страшные строки. Например, вот как Шварц пишет о блокадном Ленинграде: «Ленинградцы в своем человеческом горе оказались за чертой, за которой человечество не оказывалось никогда». Этот  экзистенциальный штрих также касается любой человеческой души, сталкивающейся с личным горем.

Далее я заказал себе антологию русской сентиментальной повести XVIII века, которая особо не отпечаталась в моей несентиментальной душе, далее были очерки и стихи Евтушенко «Завтрашний ветер», затем открыл для себя прекрасного современника-богослова епископа Нестора (Доненко) в двух фолиантах: «Ялта — город веселья и смерти» и прекрасный философско-поэтический труд «Любовь рождается в свободе».

Из классики перечитывал «Шампанское» и «Анну на шее» Чехова, «Осеннюю скуку» Некрасова, из новейшей классики — Шукшина «Микроскоп», «Сапожки». Из современной большой поэтической формы прочел концептуальную поэму Алексея Зензинова «Из века в век». «Пиковую даму» перечитывал, поскольку заказал себе новое издание с иллюстрациями  художника Александра Георгиевича Траугота — моего великого вдохновителя. Это шедевр, в котором учтено все, чего достойна физическая книга, спасибо издателям.

Кадр из фильма «Анна на шее», 1954 г.

Из переводной литературы в подарок на Новый год за подписью переводчика получил книгу аргентинского автора Васкеса «Звук падающих вещей». Переводчиком выступил не кто иной, как Михаил Кожухов.