В издательстве «Альпина нон-фикшн» вышла книга «Полка: История русской поэзии». Поговорили с поэтом и одним из авторов сборника Львом Обориным об особенности поэзии 90-х, самом экспериментальном творчестве XX века и жизни современного поэта (об этом, кстати, мы подробнее говорили в другом материале).

«Главный век русской поэзии — двадцатый»

— Новая «Полка» охватывает историю русской поэзии с древнейших времен до начала XXI века. Какие основные вехи развития русской поэзии вы бы выделили?

— Периодизация истории русской поэзии — вопрос, которому можно было бы посвятить отдельную статью. Уже в первой лекции нашего курса — «Как древнерусская поэзия стала русской?» — видно, что эти границы составляют проблему: как отделять светскую поэзию от духовной, включать ли сюда фольклор, уходящий корнями в дописьменные времена, в какую эпоху словесность Древней Руси разделяется на русскую, украинскую и белорусскую, с каких имен начинать отсчет? 

Примерно с середины XVIII века периодизация становится ясной — и ее можно связать с крупнейшими авторами: эпоха Кантемира, Тредиаковского и Ломоносова, эпоха Державина. 

Дальше, как обычно упрощенно считается, идет период Пушкина и Лермонтова — в нашей книге мы акцентировали внимание на тех больших переменах в словесности, которые происходили в конце XVIII — начале XIX веков и сделали возможной поэзию не только Жуковского, Пушкина и Лермонтова, но и всей романтической школы, школы «гармонической точности». Опять-таки, по распространенному мнению, дважды — сначала после гибели Лермонтова, а потом в конце XIX века, перед приходом символистов, — русская поэзия переживала упадок. Мы попытались показать, что это не безусловно так: и в 1840-е, и в 1880-е можно найти прекрасные вещи, ну а середина столетия, время признанного расцвета русской прозы, это и период, когда работают Тютчев, Фет, А.К. Толстой, Полонский, а с другой стороны, в поэзию требовательно приходит социальность — и это связано в первую очередь с именем Некрасова. В это же время заметным явлением впервые становится женская поэзия. 

Конечно, главный век русской поэзии — двадцатый: великолепный модернистский взлет, в котором возникли символизм, акмеизм, футуризм — и множество прекрасных авторов «вне направлений», от Цветаевой и Ходасевича до почти забытых поэтов, которые только сегодня усилиями блестящих филологов вновь обретают читателя; таких замечательных авторов было в эту эпоху гораздо больше, чем мы могли упомянуть.  

Революция же начинает процесс разделения поэтической традиции на три части: «официальную», подпольную/неподцензурную и эмигрантскую, причем поначалу между ними нет непроницаемых границ (и кажется, нечто подобное мы наблюдаем прямо сейчас). Отдавая должное «официальным» советским авторам, от Маяковского и Сельвинского до Твардовского и Берггольц, мы рассказываем и о том, как после 1920-х менялся поэтический язык ведущих поэтов русского модернизма (Мандельштама, Ахматовой, Пастернака…), и о том, что происходило в эмиграции (в том числе в малоизученной второй волне). 

Ну а начиная с оттепельного периода это разделение традиции на три, ставшее в позднесталинские годы почти нерелевантным, обостряется по-новому: оттепель — это не только время всем известных шестидесятников, собиравших огромные залы, но и бардов-диссидентов, и фантастически богатого «второго авангарда», представленного именами Холина и Сапгира, Айги и Мнацакановой, и начало расцвета ленинградской «второй культуры», в которой работали Бродский, Кривулин, Елена Шварц. Вершиной этого явления станут 1970–1980-е, обычно ассоциирующиеся с застоем: в андеграунде этот застой мучительно ощущался, но великолепно осмыслялся — причем не только в Ленинграде, но и в Москве, и в других местах: тут и группа «Московское время», и московский концептуализм, и продолжение футуристических практик у трансфуристов.

К перестройке все это превратилось в настоящий поэтический бум, выразившийся в игровом и дискуссионном начале клуба «Поэзия» и перешедший в 1990-е, когда к главным неподцензурным авторам позднесоветских лет (кое-кто из них только успел дебютировать в конце 1980-х) добавились голоса новых молодых поэтов, которым пришлось определять свое место и находить свой язык в разительно непохожих на все прежнее условиях. 

Три лекции о постсоветской поэзии закрывают наш курс: можно говорить, условно, о поколениях «Вавилона» и премии «Дебют», поколении альманаха «Транслит», о новейшем поколении сетевых журналов и нового рассеяния. 

Свободное время

— Что происходило с российской поэзией в 60-е годы XX века? 

— 1960-е — точка, в которой современная русская поэзия начинается, причем и во вполне биографическом смысле: сходят со сцены последние большие поэты великого модернистского поколения, дебютируют — в это время или незадолго до этого — их молодые собеседники и ученики. Некоторые из них, к счастью, живы и продолжают писать. 

Именно это время в сознании «массового читателя» ассоциируется с последним публичным всплеском поэзии, то есть с «официальными» шестидесятниками: Вознесенским, Евтушенко, Ахмадулиной, Высоцким, Окуджавой, Матвеевой, с расцветом поэтов фронтового поколения — Самойлова и Слуцкого. Если же отойти от этой картины в сторону, мы увидим фантастическую в своем разнообразии эпоху: здесь и молодые «ахматовские сироты», и их товарищи — поэты Малой Садовой и «филологической школы», и поэты-лианозовцы в Москве, и такие выдающиеся авангардисты, как Геннадий Айги и Алексей Хвостенко, и мощная поэзия, связанная с диссидентским движением, — Галансков, Горбаневская, Галич, и еще много чего. Отсюда тянутся ветви всего того, что происходило после. 

— В новой «Полке» раздел о новейшей поэзии конца 90-х и начала нулевых озаглавлен как «Свободное время». А в чем эта поэтическая свобода выражалась и к чему привела?

— За несколько лет до крушения Советского Союза исчезла цензура: во-первых, стало можно открыто говорить о вещах, ранее в публичном пространстве замалчивавшихся, от преступлений советской власти до эротики; во-вторых, на читателей обрушился целый поток «возвращенной литературы», стало возможно прочитать Гумилева, Хармса, Ходасевича, Георгия Иванова и еще множество, казалось бы, похороненных в забвении авторов. 

В это самое время в поэзию входило новое поколение людей, родившихся на рубеже 1960–1970-х, и они встали перед такой интересной ситуацией: с одной стороны, писать можно о чем и как угодно, объединяться в любые группы; с другой — поэзия резко утратила статус общественного явления. И в этих условиях новые поэты начали заниматься самой поэзией: осмыслять новый мир, осмыслять прошлое, выяснять отношения с сильно изменившимся литературным каноном, пробовать говорить что-то свое — после того как проект концептуалистов, казалось бы, заявил об исчерпании лирики. И у них это получилось — и благодаря отсутствию цензуры, и благодаря их молодости, и благодаря интернету, который занимал в системе их коммуникаций все большее место. 

И свобода выражалась не столько в том, чтобы ругаться матом, сколько в том, чтобы как свободные люди смотреть на слово, на литературу, на, в конце концов, литературные иерархии. И писать в том числе о политике: поэзия 1990–2010-х — самая политически свободная и самая политически интересная в русской истории. Война в Чечне, замораживание гражданского общества начиная с 2000-х — обо всем этом писалось и продолжает писаться.  

Забытые поэты

— Говоря о русской поэзии в целом, мы часто вспоминаем имена, которые на слуху. Но многих поэтов мы наверняка упускаем из виду. Кого бы вы назвали самыми недооцененными или забытыми поэтами? 

— Это очень сложный вопрос, он зависит от точки входа — того, кому я об этом рассказываю. Кто-то ничего не слышал о Введенском или Роальде Мандельштаме, а с другой стороны, я уже встретил упрек, что у нас не упомянут, например, поэт Вениамин Бабаджан, расстрелянный в 1920 году как белогвардеец, проживший 26 лет и входивший в одесское объединение «Омфалос» (с сожалением этот упрек принимаю). Если полистать антологию «У Голубой Лагуны» Кузьминского и Ковалева, там найдется еще два десятка авторов, достойных упоминания. 

Очень проваливается в истории русской поэзии вторая волна эмиграции — наиболее  малочисленная и со сложной судьбой. Всегда мало говорилось о женской поэзии — тот самый «широкий читатель» (давайте условимся, что его не существует, это такая фигура речи) знает Ахматову и Цветаеву, знает, наверное, Берггольц и Ахмадулину, а уже с Еленой Шварц или Марией Петровых начинаются проблемы, не говоря уж о Кари Унксовой, Елизавете Мнацакановой или десятках прекрасных поэтесс, пишущих прямо сейчас. 

Мне всегда хотелось, чтобы больше знали Евгения Хорвата, Владимира Бурича, Арво Метса. 

На наших глазах такое радостное «освоение» произошло с лианозовцами, или, например, с воскрешенной блокадной поэзией Геннадия Гора и Павла Зальцмана, или с десятками поэтов Серебряного века, которыми занимались выдающиеся филологи и антологисты — Евгений Витковский, Виктор Кудрявцев, Александр Соболев, или с авангардистами XX века, которых издает в «Гилее» Сергей Кудрявцев. Специалисты этих поэтов оценили и не забудут. Если более широкая аудитория хотя бы будет знать, что они были, будет знать, куда за ними идти, — это будет очень хорошо. 

— А кого бы вы назвали самым экспериментальным поэтом за всю историю русской поэзии и почему? (Можно нескольких!) 

— Понятно, что первым делом хочется назвать известных радикалов — Крученых или Василиска Гнедова. 

Но, подумав, я бы назвал тут поэтов, ставивших под сомнение всю прежнюю систему стихосложения (речь не только о метрике, графике и тому подобном, но и о семантике), обновлявших ее так, что после этого менялась структура поэтического языка, нельзя было писать как прежде. Таких поэтов в русской поэзии — десять или пятнадцать. Ломоносов, Державин, Пушкин, Н. Некрасов, Блок, Хлебников, Мандельштам, Маяковский, Введенский, Цветаева, Бродский — достаточно очевидный, классический ряд. Для меня в таком ряду стоят и Айги, Сатуновский, Вс. Некрасов, может быть, еще Еремин, может быть, еще Пригов. Многие тут назвали бы Драгомощенко. 

Близко к этому — просто по уровню новации — подходили Тютчев, Брюсов, Пастернак, Сапгир, Елена Шварц, метареалисты. Иногда мне кажется, что покойные Виктор Iванiв и Василий Бородин близко к этому подошли. 

При этом новаторство, особенно формотворческое, не означает какого-то первого места в соревновании. Лермонтов не «хуже» Некрасова. Заболоцкий и Ходасевич не «хуже» Маяковского или Цветаевой. Хармс не «хуже» Введенского. Рубинштейн не «хуже» Пригова. Ну и так далее. Мыслить авторами продуктивно, но мыслить приемами, поэтическими книгами, отдельными великими стихотворениями — чему посвящен наш подкаст «Между строк» — не менее продуктивно: это обеспечивает гораздо более полную и стереофоническую картину. Великое стихотворение может написать «малый» поэт. Яков Полонский, или Вильгельм Зоргенфрей, или Елена Ширман.

«Почти всю современную поэзию можно найти в интернете»

— Немного о современной поэзии. Как бы вы охарактеризовали современную российскую поэзию? И перешла ли она вся в диджитал-формат?

— Это слишком общий вопрос. Современная поэзия на русском языке огромна, в лучших своих проявлениях — прекрасна без скидок, на самом высоком уровне. И да, практически все можно найти в интернете, если только кто-нибудь специально не пишет на бумаге и не прячет в ящик стола. 

— Как бы вообще определили: кто сейчас может называть себя поэтом? Да и кто такой современный поэт? 

— Я думаю, называть себя может всякий, кому этого хочется. Нет такого, чтобы недостойный человек назвал себя поэтом и у него отсох язык (в отношении некоторых активных сейчас авторов это вызывает сожаление). А современный поэт — тот, который не боится современности и не боится ее обогнать. Он смотрит на язык, смотрит, как в нем что-то постоянно поворачивается, падают какие-то новые слова, слипаются и разлипаются, образуют эфемерные конструкции. И поэт понимает, что он может нахватать этих слов из окружающего пространства и сделать что-то вроде инструмента — через него эта современность может задудеть, может быть рассмотрена подробнее, а может створожиться и скукожиться, обнаружив свою несостоятельность рядом с языком, которым поэт ее поверяет. 

— Ну и напоследок, кому посоветуете почитать новую «Полку»?

— Тем, кто любит поэзию и хочет понять, почему она такая разная. Тем, кто хотел бы узнать незнакомых поэтов, с любовью к которым стоит провести жизнь. Тем, кому нравятся красивые увесистые книжки в твердом переплете.