13 Марта 2023
Поделиться:

Путешествие в детство: «воспоминательный» роман Павла Пепперштейна

Кроме личных воспоминаний в романе присутствуют странные сказки, адресованные не столько внешним, сколько внутренним детям. Издательство «Альпина.Проза» представляет новый роман одного из наиболее культовых и обсуждаемых писателей современной России, каждая новая книга которого может быть снабжена этикеткой «it musts» для всех подлинных любителей русскоязычной словесности. На этот раз автор легендарных романов «Мифогенная любовь каст» и «Пражская ночь» написал роман о детстве. На первый взгляд, о своём собственном детстве. Действительно, в книге немало глубоко личных и даже интимных воспоминаний, относящихся к раннему периоду жизни. Однако, при более внимательном рассмотрении, читатель обнаруживает, что перед ним не только воспоминания, но и весьма своеобразное исследование феномена детства. Причём детство исследуется не только с психологической, но и с общекультурной точки зрения: детство как литературная традиция, детство как сумма индустрий, его обслуживающих. Такой взгляд на детство автор позволяет себе, опираясь на особый биографический бэкграунд. Родители автора были профессионально задействованы в структуре, которую Пепперштейн называет «советской индустрией детства». Отец Виктор Пивоваров был знаменитым в СССР иллюстратором детских книг, а мать Ирина Пивоварова писала стихи и прозу, обожаемую советскими детьми (и до сих пор обожаемую постсоветскими). Поэтому автор «Бархатной кибитки» называет своё детство «двойным» («the double childhood»). При этом в структуру романа вплетены тени и отзвуки других детств, уже прозвучавших в литературе: толстовское детство, аксаковское детство, диккенсовское детство, прустовское, набоковское, советское детство в духе Гайдара и Бориса Житкова… В книге есть и совсем неожиданные пассажи, уводящие в мир таких детств, которым ещё только предстоит быть описанными: инопланетное детство, ангельское детство, детство дождевой капли… Если ваше детство было счастливым, эта книга сделает вас счастливым снова.

Дом творчества Сенеж: фырканье конских ноздрей

Дом творчества принадлежал Союзу художников и располагал множеством блаженств, начиная от гигантских литографических и офортных мастерских и заканчивая пушистыми собаками, кошками и даже лошадьми, которым мне нравилось преподносить сахарные кубы на протянутой ладони. Мягкие лошадиные губы касались моей руки, а крупные зубы разгрызали сахар одним плавным движением, напоминающим взмах длинной юбки, которую испанка или цыганка взметает окрест себя дрожью своего бедра. Зимой лошадей запрягали в сани, и тогда разверзался мир изначального русского кайфа: поездки сквозь лес, с бубенцами. Гладкий надснежный полет, утепленный мехами и фырканьем конских ноздрей. Миновав лес, мы выкатывались в раздольное чистое поле, где на горизонте виднелась классическая деревенька: домики разных цветов, а из печных труб поднимались в ясные дни светлые дымы, передающие привет синему небу. Отчего-то наши сани никогда не приближались к этой деревеньке, мы ехали всегда краем поля, и я наблюдал это пленительное селение в отдалении, за обширной и ослепительно сверкающей белизной.

Фото: funart.pro Автор: Алёна Бриц

Поезд в Крым: чай в граненых стаканах

Папа посадил меня в зеленый поезд на Курском вокзале, а мама встретила в Феодосии, но в течение почти двухдневного пути я пребывал в одиночестве. Впрочем, поезд густо наполняли люди, стремящиеся к морю. Но все они были незнакомыми, непостижимыми. Однако никакого беспокойства я не испытывал, едучи в этом поезде. Мне все нравилось и внушало ликование: люди, уютно пожирающие с промасленных газет жареных куриц, вареные яйца в их пальцах. Крепкий чай в граненых стаканах, обутых в изумительные металлические подстаканники, украшенные выпуклыми изображениями космических ракет, кремлевских башен, виноградных гроздьев и пятиконечных звезд. Эти дорожные подстаканники пленили мое сердце, так же как и кусочки твердого сахара в специальных бумажных одеяниях. На этих оболочках мутноватый поезд мчался сквозь просторы столь же отважно, как и тот, реальный, в котором пассажиры совершали ритуальные чаепития — они разоблачали сахар, освобождая его от бумажной одежды, а после бросали эти белые, укромно искрящиеся кубики в чай, где те быстро теряли свою геометрическую форму. Белые кубы молниеносно пропитывались темной горячей влагой, после чего не составляло труда раздавить их чайной ложкой: крепость этого чая уравновешивалась его сладостью.

Фото: podacha-blud.com

Море: йодистый транс

Реакция моя на первое знакомство с морем всех немало удивила. Я не умел до этого плавать, и прежде за мной не замечали ярко выраженной страсти к природным водоемам: рекам, озерам, болотам, ручьям. А тут вдруг я, как загипнотизированная овца, как зомби, как заколдованный, приблизился к морю, вошел в него, и тут же, к изумлению всех присутствующих, уплыл в дикую даль. Я не просто вдруг проявил способность держаться на воде и плыть. Но, более того, я желал заниматься только этим и ничем другим с утра до вечера. Выманить меня из моря было почти невозможно. Ничего спортивного в этих моих бесконечных ежедневных заплывах не наблюдалось. Я плыл всегда медленно, сонно, уплывал далеко, но ни о каких достижениях даже не думал: я просто впадал в транс. В глубочайший транс. Я и без моря любил впадать в транс по тем или иным причинам, но из всех разновидностей транса, которые мне довелось изведать к моим семи годам, этот (морской, йодистый) оказался самым блаженным, самым радостным, самым безупречным.

Фото: pibig.info

Зоопарк: кусательное действие ламы

В полумладенчестве я прошел странную инициацию — был укушен ламой. В ясный зимний день меня в очередной раз повели гулять в Зоопарк (в те годы я так часто бродил по этой заколдованной территории, что считал ее своими личными угодьями). Засмотревшись на ламу, которая стояла так близко от меня, сразу за прутьями ограды, я возжелал погладить ее встревоженно-горделивую мордочку и ради этого просунул свою неопытную руку сквозь прутья. Но лама, видимо, подумала, что ей протягивают нечто съедобное, некое лакомство, которое могло бы развеять ее гастрономическую скуку. Чтобы там ни подумала эта лама (кажется, она тоже была не вполне взрослой), но она совершила кусательное действие в отношении моей руки, а поскольку природа наделила ее большими и крепкими зубами, следовательно, эффект был ощутим. Впрочем, я не помню боли, зато помню яркую ленту крови, которая кинематографично хлынула на белый снег. Меня сразу же отвели в специальный медицинский домик, имеющийся на территории зоопарка, и там опять же не помню, что происходило, — запомнил только чубатое личико ламы и кровь на снегу. Blood on the Snow.

Фото: Pinterest

Переделкино: таинственная глубь леса

Обитатели литературного поселка постоянно говорили, постоянно нечто рассказывали друг другу — эти истории почти всегда бывали удивительными. Порою смешными, никогда — печальными. Излагались эти сказания по-разному. Кто-то почти кричал с пылающими глазами, кто-то лепетал, шепелявил, гундосил, ворковал, скрывая свой энтузиазм под маской усталости. Беседовали в отсыревших за зиму плетеных креслах, на скамейках, на застекленных верандах, на зеленых лужайках вблизи дач. Но чаще всего беседовали, гуляючи..

..Итак, мы шли через парк санатория, мимо странных подсобных строений, ущербных и щербатых домиков с крохотными стеклянными террасками. В одном из таких домиков жила обезьянка зеленоватого цвета с черными, гневными, фанатичными глазами. Мы останавливались у входа в темную грязную каморку, где она обитала, и кидали ей кусочки розовых яблок, потом проходили запущенный подозрительный лесок. В этом леске сохранялось нечто, напоминающее опустившегося аристократа, вынужденного ютиться в унизительном соседстве с чернью. Лесок вмещал в себя несколько странных нежилых избушек, черных и гнилых, как прошлогодние поганки, и, проходя мимо этих избушек, мы всегда вспоминали россказни о мертвецах, отчего лесок мы называли мертвецким. Затем мы спускались к пруду и попадали в деревню, а там уже по деревенским улицам шли к большому лесу, где в сумерках на широких полянах играли в бадминтон дачники. Иногда мы углублялись в лес, а однажды даже, зайдя непривычно глубоко, мы вышли к глухому бетонному забору с железными воротами, в которые упиралась серая асфальтовая лента. И, представьте себе, стоя там, на обочине этой ленты, мы видели с мягким шорохом подъехавший лимузин с зеркальными стеклами цвета болотной влаги, и затем наблюдали, как он исчез за бесшумно раскрывшимися воротами. После этого происшествия лес приобрел для нас особое значение, отныне мы относились к нему с трепетом и больше не забредали в таинственную глубь, где, словно тихие ночные птицы, летали правительственные автомобили.

Фото: 3pulse.com

Конец эпохи: прощание с Брежневым

Я понимал, что заканчивается некая эпоха, — и я не ликовал по этому поводу. Я родился на втором году брежневского царствования и всю мою жизнь до описываемого момента жил при Брежневе. И, в общем-то, я втайне симпатизировал этому старцу. Даже, можно сказать, отчасти любил его. В этой тайной симпатии я вряд ли смог бы признаться тогда кому-либо из своих знакомых. В той среде, где я вырос, Брежнев был, мягко говоря, непопулярен. И все же, являясь главой пугающей советской системы, сам Брежнев не внушал страха. Над ним принято было смеяться. Где-то посередине своего правления он впал в отъехавшее, маразматическое состояние, и это сделало его героем бесчисленных анекдотов. Я до сих пор обожаю и часто рассказываю или цитирую анекдоты из этого великолепного маразматического брежневского цикла — с течением времени, утратив актуальное политическое звучание, эти анекдоты превратились в подобия дзенских коанов.

Фото: smotrim.ru

Фото обложки: Пресс-служба музея современного искусства «Гараж»

Книги автора

Скидка
Мифогенная любовь каст (в 2-х книгах)

Мифогенная любовь каст (в 2-х книгах)

Павел ПепперштейнСергей Ануфриев
1 540 ₽924 ₽
Скидка
Бархатная кибитка

Бархатная кибитка

Павел Пепперштейн
840 ₽525 ₽

Рубрики

Серии

Разделы

Издательство